Памятники Сталину против камней скорби
Почему история депортаций 1941 года снова стала в России «нежелательной темой». Интервью с латвийским режиссёром Дзинтрой Гекой
Автор: Андрей Филимонов.
14 июня исполняется 85 лет первой депортации в Сибирь жителей стран Балтии. Буквально за несколько дней в июне 1941 года из Латвии, Литвы и Эстонии было депортировано 43 тысячи человек. Если бы не вторжение Германии, вынудившее НКВД переключиться на другие задачи, то цифра могла быть и больше.
Латвийский режиссёр-документалист Дзинтра Гека уже четверть века занимается темой насильственного переселения в Сибирь жителей Латвии. Она снимает фильмы, записывает интервью, издаёт книги, в которых собраны имена людей, чьи судьбы десятилетиями оставались вытесненными из публичной памяти.
Гека начала работу над фильмом «Дети Сибири» в 2000 году. Тогда на объявление в газете очень быстро откликнулось 180 человек. Так начался многолетний проект, из которого вырос огромный архив воспоминаний: около тысячи интервью с теми, кого депортировали в 1941 и 1949 годах, и с теми, кто родился уже в Сибири.
«НеМосква» поговорила с Дзинтрой Гека — о её поездках в Сибирь и о том, как в России история репрессий вновь становится нежелательной темой на фоне вторжения в Украину.
— Дзинтра, сохранение памяти о репрессиях и депортациях поддерживается в Латвии на государственном уровне?
— И не только в Латвии. Мы сейчас возвращаемся из Тарту, где была большая конференция в Национальном музее, на высоком, почти правительственном уровне. Были люди из Латвии, Эстонии и Литвы: учёные, историки и те, кто занимается этой темой так же, как мы — делает фильмы, книги, собирает воспоминания.
В этом году исполняется 25 лет с того момента, как мы начали записывать эти истории. У нас собрано около 900 интервью с людьми, депортированными в 1941 году. Мы издали книги, сняли фильмы. Потом продолжали записывать тех, кто был выслан в 1949 году. А затем начали делать интервью с рожденными в Сибири после депортации.
В прошлом году вышла книга: 207 интервью с людьми, родившимися в Магадане, в Томской области, на далёком Севере.
180 звонков за три дня
— За эти годы вы, наверное, уже проинтервьюировали практически всех, кого можно было найти?
— Так может показаться. А началось всё очень скромно. В 2000 году у меня возникла идея снять фильм «Дети Сибири» — о том, как сложились судьбы детей, депортированных в Сибирь в июне 41 года. Мы написали в газете, что ищем таких людей. И за три дня нам позвонили 180 человек. Они искали возможность встретиться с нами, рассказать свою историю.
В том же году, летом, мы поехали в Красноярск и Красноярский край. В 2001 году ездили в Томск и Томскую область, в Каргасок.
После этого был очень большой резонанс. Люди в Латвии каждый год хотели видеть новый фильм. Мы снимали разные портреты: тех, кто вернулся, кто остался в Сибири и уже никогда не вернётся.
Потом были «Дневники из Сибири». Это «говорящая книга», двухтомник воспоминаний людей, депортированных в 1941 году. Она весит восемь с половиной килограммов и содержит 760 интервью. И к этой книге мы сделали фильм — около четырёх с половиной часов. Ты открываешь книгу, видишь фотографию человека и слышишь его голос.
Каждая история уникальна
— Какие-то истории для вас стали более важными, самыми пронзительными? Большинство судеб очень похожи: ночь, звонок в дверь, полчаса на сборы, товарный вагон, Сибирь, холод, голод…
— Все интервью в чём-то похожи, но одновременно очень разные. Это большая вселенная человеческих судеб, где каждая история уникальна, и все они одновременно трагичны. Но, скажем, депортация 1941 года отличалась от 1949-го, когда высылали целыми семьями, и члены семей поддерживали друг друга. А в 1941-м семьи разделяли, мужчин отправляли в лагеря, и женщины с детьми оказывались в ссылке одни. Сейчас мы монтируем фильм о латвийских женщинах в Сибири и об их детях, родившихся там. Это очень необычные судьбы, в ссылке семьи часто поневоле становились интернациональными. У одной нашей героини, например, отец китаец. — рассказывает Дзинтра.
«Её парень»
Героиню фильма зовут Сильвия Норвайши. Она родилась 14 февраля 1950 года в Красноярском крае. Её семейная история начинается с депортации 14 июня 1941 года. Ночью в дом её матери, Велты Адамы, ворвались солдаты. Две маленькие дочери — четырёх и двух лет — проснулись от стука и закричали. Матери велели быстро собираться. В спешке она бросала в мешки случайные вещи: один ботинок без пары, немного сала и хлеба.
В Сибири депортированных подселили к русским семьям. Всё, что удалось взять из дома, постепенно обменивали на еду: золотые кольца, ложки, мелкие вещи. Но голод всё равно преследовал, они собирали траву, чтобы варить из неё «суп». Обуви не хватало: зимой на двоих детей была одна пара валенок, и они выходили на улицу по очереди.
О судьбе мужа Велта долго ничего не знала. Только в 1943 году ей сообщили, что он умер — предположительно на торфозаготовках в Псковской области.
В сибирской ссылке Велта встретила китайского оперного певца, будущего отца Сильвии. Молодой человек оказался в России во время Китайско-японской войны (1937-1945 гг). Он попал в плен к японцам и вместе с двумя боевыми товарищами решил бежать в СССР, который тогда считался другом Китая. Втроем мужчины переплыли широкий Амур, отец Сильвии был посередине, потому что не умел плавать. На другом берегу их встретили советские пограничники — и сразу отправили в тюрьму. Так он оказался в Сибири.
С Велтой он познакомился на лесоповале. Китаец не говорил по-русски, зато был хорошим помощником: приносил воду, рубил дрова. Другие женщины не обращали на него внимания, и Велта в шутку сказала, что он будет «её парнем». Так и случилось. Для самой Велты этот союз был непростым решением: она понимала, что мужа-китайца на её родине никогда не примут, как своего. Тогда он предложил ей переехать в Ачинск, где нашёл работу, построил своими руками небольшой дом, в котором родилась Сильвия.
Однажды она с отцом побывала в Китае. Мать осталась в Сибири со старшими дочерьми. Сильвия вспоминает китайскую деревню неподалёку от Пекина, бабушку с бинтованными маленькими ногами, красные туфли, которые отец ей купил на местном рынке, и вкусный белый хлеб, каждый ломтик был завернут в хрустящую бумагу с иероглифами. Родственники хотели, чтобы отец с дочерью остались в Китае, но Сильвия скучала по матери, и они вернулись в Сибирь. Жизнь там была тяжёлой, но отец научил её, что все трудности можно преодолеть с помощью работы.
— Папа много работал, — вспоминает Сильвия. — Я помню, как мы сажали картофельные очистки с кусочком картошки, потому что картошки было мало. Папа выкапывал небольшую ямку, моя работа заключалась в том, чтобы положить туда очистки, а потом мама подсыпала немного удобрений, прежде чем папа снова засыпал ямку.
Я прожила в Сибири 17 лет и закончила 9-й класс. Потом мама вышла на пенсию, и мы уехали. Моя старшая сестра Инара постоянно звонила из Латвии и говорила, что бабушка и дедушка оба больны, и мы должны о них позаботиться. Маме не хотелось уезжать из Сибири. У неё была отличная работа в педагогическом институте. Однажды она даже получила главный приз за самую большую тыкву, выращенную для какого-то конкурса.
И всё-таки мама вернулась на родину. С папой они расстались. У него было китайское гражданство, и ему не разрешили поселиться в Латвии.
«Генералы»
— Дзинтра, недавно в интервью латвийскому телевидению вы рассказывали историю о записках охранника лагеря, случайно найденных в 1991 году. Чуть ли не спрятанных в бутылке. Что это за история?
— Это действительно был дневник охранника по фамилии Сидоров, который он вёл в 1941 году. Дневник был опубликован полвека спустя в журнале норильского отделения «Мемориала». Эта история связана с депортацией из Латвии. В мае того года группу офицеров из Латвии, Эстонии и Литвы пригласили в Москву якобы на совещание. Но это был обман. Их арестовали и отправили на Таймыр, в лагерь возле озера Лама.
Почти все они там погибли. Спаслись, кажется, пять или десять человек. Мы узнали об этом из записок Ивана Сидорова. Он вёл свой дневник очень эмоционально. Писал о том, как этих военных привезли прямо в мундирах, с наградами, и они в таком виде копали землю.
«Однажды к дому отдыха на Ламе подошли два катера — «Сокол» и «Норилец», связанные между собой. Мы стояли на берегу и смотрели на такое необычное судно. Охранник Чупин отогнал нас на полсотни метров от трапа, по которому с трудом сходили пожилые военные — 41 человек. Прораб Астахов и заключённый Карабанов (ему доверяли больше других) помогали прибывшим спускаться по трапу и переносить чемоданы.
На берегу они, поставив у ног чемоданы и хорошие кожаные портфели, выстроились в строгий строй. У каждого было довольно много вещей. Четыре генерала, затем полковники, подполковники, а строй замыкали два майора. Это были военные из Латвии, Литвы и Эстонии.
Одеты они были великолепно. Форменные мундиры из английской шерсти со знаками различия, туго затянутые ремни, сапоги, начищенные до блеска. Балтийские офицеры молча ждали команд. Смотреть на них было приятно, но одновременно и страшновато.
Вскоре мы все стали называть эту группу прибалтов одним словом — генералы. Говорили так: «Сходи в палатку генералов и передай распоряжение: завтра на работу в пекарню или на кухню».
Было видно, что прибалты духовно смирились со своей судьбой или тихо советовались с каким-то религиозным человеком. Это был Йомерт — высокий, крепкий, немногословный. Я никогда не видел, чтобы он улыбался. Ему все почтительно кланялись. Он каждый день в одно и то же время уходил к озеру и долго стоял на берегу. Его выбрали старшим, хотя по возрасту он не был самым старшим.
В одну из холодных ночей 1942 года Йомерт умер. Его хоронил весь лагерь — пришли даже больные и слабые. Могилу ему выкопали глубже, чем другим, на «посёлке Хаскина» (так мы называли кладбище на Ламе). Когда пришло лето, друзья Йомерта приволокли на его могилу тяжёлый четырёхгранный каменный блок, который словно сама природа обтесала. Остальные могилы отмечались обычным колышком с прибитой дощечкой с именем…» Иван Сидоров. «Это было на Ламе»
— Дзинтра, вы побывали на месте этого лагеря?
— Да, конечно. Но первая большая международная экспедиция побывала там ещё до нас: из трёх стран поехало больше ста человек. Они сделали на берегу Ламы мемориальное кладбище: кресты, камни.
Их прихватила вечная мерзлота
— Последний раз были в Сибири до войны?
— В 2019 году. Мы ехали как раз в Норильск. И мне оттуда написали: вам не надо к нам ехать, вы враги нашего государства, вы обливаете Россию грязью, не приезжайте. Нас даже не хотели пускать в музей в Норильске. Сказали, что музей закрыт, хотя мы заранее сообщили о своём приезде.
Но мы всё-таки поехали туда и к озеру Лама, где был лагерь. Там всё уже заросло. Нам говорили, что будет реконструкция. Но в России всегда так говорят, а потом ничего не делают.
Раньше к нам относились иначе. В 2010 году у нас были тёплые отношения с местными работниками отдела культуры. Эти женщины нам очень помогали. А в 2019-м все стали холодные, как будто их прихватила вечная мерзлота.
— Вы предвосхитили мой вопрос. Я помню, ваш приезд в Томск, когда Телекомпания ТВ2 снимала фильм о том, как вы снимаете свой фильм. Никому в голову не приходило говорить, что вы «поливаете грязью великую Россию». Но всего через несколько лет «Мемориал» объявили «экстремистами», в разных городах появились памятники Сталину и Дзержинскому. Теперь вот в Томске уничтожили мемориальный сквер с камнями скорби. Как Россия дошла до жизни такой? Может быть, со стороны виднее?
— Я не знаю ответа, могу только поделиться своими субъективными впечатлениями. Я первый раз была в Сибири в середине 1960-х. Мне было 16 лет. Мой отец освободился из лагеря для политзаключённых, но ему не разрешили вернуться в Латвию. Он отправил телеграмму из Омска. Я полетела туда, чтобы встретиться с ним. То, что я увидела, меня ужаснуло. Латвия тоже была оккупирована, но разница с Сибирью всё-таки была огромная.
Я всегда удивлялась тому, как русский народ может подчиняться, смиряться с постоянным насилием.
В одном моём фильме бывший политзаключённый Гунарс вспоминал о том, как сидел во Владимирской тюрьме. Его часто отправляли в карцер, потому что на политинформациях он задавал «нехорошие» вопросы. Однажды он спросил политрука: «Если бы фашистская Германия победила в войне, русский народ смирился бы или сопротивлялся?» Политрук ответил: «Конечно, мы бы не смирились, мы бы сопротивлялись». И Гунарс сказал: «Вот видите, и мы тоже сопротивлялись. Мы тоже не хотели, чтобы вы нас оккупировали». После этого его снова отправили в карцер.
Так в России всегда поступали и поступают с теми, кто не молчит.
«Послезавтра» пришло
— В отличие от России, где даже камни скорби объявлены «нежелательными объектами», для жителей Балтии сохранение памяти о репрессиях по-прежнему актуально?
— У нас тоже были разные периоды. Когда в 2000 году мы начинали ездить и собирать материалы, некоторые коллеги-кинематографисты говорили: «Это время ушло. Это уже история. Зачем её ворошить?» Я тогда в шутку отвечала: «Может быть, сегодня это не нужно, завтра не нужно, а послезавтра срочно понадобится?».
И вот это «послезавтра» пришло, когда Россия напала на Украину. Путин решил восстановить Советский Союз, памятники Сталину. Теперь и Дзержинского возвращают на Лубянку. И точно так же, как при Сталине, из Украины вывозят детей. Так что тема депортации возвращается.
